Невзирая на эти выкрики и улюлюканье, Элайес Б. Хопкинс упорно продолжал читать Апокалипсис, по-прежнему сохраняя невозмутимый и довольный вид, словно поднявшийся вокруг галдеж был для него приятнее всяких аплодисментов. Вскоре в бочку громко ударил брошенный кем-то сапог, затем другой, еще один пронесся у головы новоявленного пастора. Но тут в события вмешались наиболее благонравные старатели и встали на защиту мира и порядка. К ним, как это ни странно, присоединились упоминавшиеся выше Мол и Филлипс, которые приняли сторону щуплого чтеца Священного писания.

— Хопкинс — малый что надо, — пояснил этот шаг Филлипс, своей громоздкой фигурой в красной рубахе заслонивший от толпы объект всеобщего гнева. — Он человек другого, чем мы, склада, однако не мешает нам оставаться при своих мнениях и высказывать их, сидя на бочке или где-нибудь еще, коли уж так хочется, и негоже швыряться сапогами там, где можно обойтись словами. Если этого чудака кто-нибудь хоть пальцем тронет, мы с Молом вступимся и воздадим обидчику по заслугам.

Красноречие Филлипса подавило самые явные проявления неудовольствия толпы, и жаждущие беспорядка решили было опять возобновить прерванную попойку, не замечая изливаемых на них потоков Священного писания, однако эта попытка оказалась безнадежной. Те из бражников, что были пьянее всех, уснули под монотонное бормотание, другие, бросая мрачные взгляды на чтеца, продолжавшего как ни в чем не бывало сидеть на бочке, решили разойтись по своим хижинам. Когда остались самые спокойные представители публики, Хопкинс встал, закрыл книгу, педантично отметив карандашом то место, где он остановился, и слез с бочки.

— Завтра вечером, ребята, — тихим голосом объявил он, — я возобновлю чтение с девятого стиха главы пятнадцатой Апокалипсиса, — и, не обращая внимания на наши поздравления, удалился с видом человека, исполнившего свой священный долг.